|
|
1-2
85. Князю П.А. Вяземскому1.
[7-го іюня 1824 г. Одесса].
Жена твоя пріѣхала сегодня, привезла мнѣ твои письма и мадригалъ Василія Львовича въ которомъ онъ мнѣ говорить: ты будешь жить съ Княгинею прелестной; не вѣрь ему, душа моя и не ревнуй. Письма твои обрадовали меня по многимъ отношеніямъ: кажется ты успокоился послѣ своей эпиграммы. Давно бы такъ! Критики у насъ, Чувашей, не существуетъ, палки какъ-то неприличны; о поединкѣ и смѣхъ и грѣхъ было и думать: то ли дѣло цыпъ цыпъ или цыцъ цыцъ. Пришли мнѣ эпиграмму Грибоѣдова. Въ твоей неточность: и визгъ такой; должно пискъ. Впроччемъ, она прелестна. То что ты говоришь на щетъ журнала давно уже бродитъ у меня въ головѣ — Дѣло въ томъ что на Воронцова нечего надѣяться. Онъ холоденъ ко всему что не онъ; а Меценатство вышло изъ моды — Никто изъ насъ не захочетъ великодушнаго покровителъства просвещѣеннаго Вельможи. Это обвѣтшало вмѣстѣ съ Ломоносовомъ. Нынешняя наша словесность есть и должна быть благородно — независима. Мы одни должны взяться за дѣло и соединиться. Но бѣда! мы всѣ лѣнтяй на лѣнтяѣ — матеріалы есть матеріалисты есть, но où est le cul de plomb qui poussera ça? гдѣ найдемъ своего составителя, такъ сказать, своего Каченовскаго? (въ смыслѣ Милонова — что для издателя хоть Вѣстника Европы
Подробнее >>
Словарь >>, не надобенъ тутъ умъ, потребна только <....>)? Еще бѣда: ты — Sectaire, а тутъ бы нужно много и очень много терпимости; я бы согласился видѣть Дмитріева въ заглавіи нашей кучки, а ты уступишь-ли мнѣ моего Катенина? отрекаюсь отъ Василья Львовича; отречешься-ли отъ Воейкова — Еще бѣда: мы всѣ прокляты и разсеѣяны по лицу земли — между нами сношенія затруднительны, нѣтъ единодушія; золотое къ стати поминутно отъ насъ выскользаетъ — Первое дѣло: должно приструнить всѣ журналы и держать ихъ въ решпектѣ — ничего легче бъ не было, еслибъ мы были вмѣстѣ и печатали бы завтра что рѣшили бы за ужиномъ вчера; а теперь сообщай изъ Москвы въ Одессу замѣчаніе на какую нибудь глупость Булгарина, отсылай его къ Бирукову въ П.Б. и печатай потомъ черезъ 2 мѣсяца въ revue des bévues. Нѣтъ, душа моя Асмодей отложимъ попеченіе, далеко кулику до петрова дня — а еще далѣ [намъ] Бабушкѣ до Юрьева дня —
Радуюсь, что могъ услужить тебѣ своей денежкой, сдѣлай милость не торопись — Съ женою отошлю тебѣ 1-ую пѣснь Онѣгина — Авось съ перемѣной министерства она и напечатается — покамѣсть мнѣ предлагаютъ за второе изданіе К. Плѣ. 2000 рублей. Какъ думаешь? согласиться? Третье вѣдь отъ насъ не ушло.
Прощай милый; пишу тебѣ въ пол-пьяна и въ постелѣ — отвѣчай.
На обороте (писано не Пушкина рукой): Его сіятельству Милостивому Государю Петру Андреевичу Вяземскому. Въ Чернышевской переулкѣ въ собственномъ домѣ, въ Москвѣ. Почтовая помета: Одесса... іюня 1824.
1 Впервые напечатано в Академическом изд. Переписки Пушкина, т. I, С.-Пб. 1906, стр. 115—116, по подлиннику (на бумаге вод. зн. Bondon 1821), найденному нами в Остафьевском архиве гр. С.Д. Шереметева; запечатано гербовой печатью с княжеской короной. Датируется 7 июня, — днем приезда княгини В.Ф. Вяземской в Одессу (см. ниже).
— Жена кн. П.А. Вяземского — кн. Вера Федоровна, рожд. кн. Гагарина (род. 6 сентября 1790, ум. 8 июля 1886), женщина умная, живая и образованная, «добрая и милая баба», — как шутя выразился Пушкин, уведомляя брата о ее приезде в Одессу (№ 86); она приехала в Одессу с двумя маленькими детьми, для лечения их, 7 июня 1824 г. («Остаф. Арх.», т. V, вып. 1, стр. 18) и прожила там до 26 августа. В ее письмах за эти 21/2 месяца постоянно говорится о Пушкине: его столкновение с Воронцовым, подача им прошения об отставке и затем высылка из Одессы прошли на ее глазах, при чем она была посвящена Пушкиным, — как единственное, повидимому, лицо, к которому он относился с полным доверием и симпатией, — во все подробности событий. В первом же письме своем по приезде в Одессу, от 13 июня, княгиня Вяземская писала мужу (по-французски) следующее: «Ничего хорошего не могу сказать тебе о племяннике Василия Львовича [поэте Пушкине]. Это совершенно сумасшедшая голова, с которою никто не сможет совладать. Он натворил новых проказ, из-за которых подал в отставку. Вся вина — с его стороны. Мне известно из хорошего источника, что отставки он не получит. Я делаю все, что могу, чтобы успокоить его, браню его от твоего имени, уверяя его, что разумеется ты первый признал бы его виноватым, так как только ветренник мог так набедокурить. Он захотел выставить в смешном виде важную для него особу — и сделал это; это стало известно и, как и следовало ожидать, на него не могли больше смотреть благосклонно. Он меня очень огорчает; никогда не приходилось мне встречать столько легкомыслия и склонности к злословию, как в нем, но, вместе с тем, я думаю, у него доброе сердце и много мизантропии; не то, чтобы он избегал общества, но он боится людей; это, может быть, последствие несчастий и вина его родителей, которые его таким сделали» («Остаф. Арх.», т. V, вып. 2, стр. 103).
Сообщая А.И. Тургеневу
Подробнее >>
Словарь >> вышеприведенную выдержку из письма жены, князь П.А. Вяземский писал ему 7 июля: «Разумеется, будь осторожен с этими выписками. Но, видно, дело так повернули, что не он просится: это неясно! Грешно, если над ним уже промышляют и лукавят. Сделай одолжение, попроси Северина устроить, что можно, к лучшему. Он его, кажется, не очень любит: тем более должен стараться спасти его; к тому же, верно, уважает его дарование, а дарование не только держава, но и добродетель» («Остаф. Арх.», т. III, стр. 57—58); 10 июля он отвечал жене на ее письмо и говорил: «Этот каламбур сообщи Пушкину, если он еще у вас! Эх, он шалун! Мне страх на него досадно, да и не на его одного! Мне кажется по тому, что пишут мне из Петербурга, что это дело криво там представлено. Грешно тем, которые не уважают дарования даже и в безумном! Сообщи и это Пушкину: тут есть ему и мадригал
Подробнее >>
Словарь >>, и эпиграмма» («Остаф. Арх.», т. V, вып. 1, стр. 28—29). Пушкин был дружески привязан к княгине Вяземской во всю свою последующую жизнь — до самого дня своей смерти. Княгиня в свою очередь до старости «любила вспоминать о Пушкине, с которым была в тесной дружбе, чуждой всяких церемоний». «Бывало», рассказывает граф С.Д. Шереметев с ее слов: «зайдет к ней поболтать, посидит и жалобным голосом попросит: «Княгиня, позвольте уйти на суденышко!» и, получив разрешение, уходил к ней в спальню за ширмы. Она иначе не называла его, как Alexandre Pouschkine» («Стар. и Новизна», кн. VI, стр. 331).
— Письма князя Вяземского, которые привезла Пушкину княгиня Вяземская, до нас не сохранились, равно как и мадригал
Подробнее >>
Словарь >> В.Л. Пушкина. Было еще письмо Вяземского к Пушкину, от середины мая 1824 г., пересланное через А.Я. и К.Я. Булгаковых, тоже неизвестное («Русск. Арх.» 1901, кн. II, с. 57).
— Эпиграмма князя Вяземского — одна из эпиграмм его на М. А. Дмитриева, вызванных полемикою его с Вяземским по поводу его «Разговора между Издателем и Классиком с Выборгской стороны или с Васильевского острова» (см. выше, стр. 318); здесь имеется ввиду следующая эпиграмма, напечатанная затем в «Северных Цветах на 1825 г.», стр. 289:
К журнальным близнецам.
Цып! цып: сердитые малютки!
Вам злиться, право, не под-стать,
Скажите, стоило-ль из шутки
Вам страшный писк такой поднять?
Напрасна ваших сил утрата!
И так со смехом все глядят,
Как раздраженные цыплята
Распетушились не в-попад!
Как видим, Вяземский воспользовался поправкою Пушкина и в 4-м стихе вместо «визг» поставил: «писк».
Предыдущее письмо
1-2
|